Генадій Естрайх. Радянська кар"єра Шолом-Алейхема (Частина 1) - Cтатті про музей - Каталог статей - Музей Шолом-Алейхема у Києві
Четвер, 23.03.2017, 11:13
Вітаю Вас Гость | RSS
Змінні експозиції | Статті, публікації | Реєстрація | Вхід
Підрозділи...
Cтатті про музей [13]
Статті про єврейські традиції [10]
Статті про мистетство [8]
Форма входу
Логін:
Пароль:
Пошук
Статистика

Онлайн всього: 1
Гостей: 1
Користувачів: 0
Змінні експозиції » Статті, публікації » Cтатті про музей

Генадій Естрайх. Радянська кар"єра Шолом-Алейхема (Частина 1)

Каждый раз, когда я впервые встречаюсь со студентами Нью-Йоркского университета, записавшимися на мой курс еврейской литературы в переводах на английский язык, я задаю им один и тот же вопрос: «Кого из поэтов и прозаиков, писавших на идише, вы знаете?» Ответ не меняется из года в год: Исаак Башевис-Зингер и Шолом-Алейхем. Для подавляющего большинства студентов (многие из них — выпускники еврейских школ) это лишь имена — произведений Башевиса и Шолом-Алейхема они, как правило, не читали, а последний ассоциируется у них исключительно с мюзиклом «Скрипач на крыше». Столетие Бел Кауфман, внучки Шолом-Алейхема, отмечавшееся в мае 2011 года, и документальный фильм «Шолом-Алейхем: смех в темноте», вышедший на экраны США месяц спустя, помогли наполнить содержанием имя еврейского писателя и, возможно, немного увеличили число студентов на курсах, аналогичных моему.

Но в русской культуре Шолом-Алейхем все еще занимает довольно заметное место. Я попытаюсь показать, как он занимал это место и почему именно Шолом-Алейхем, а не, скажем, Менделе Мойхер-Сфорим или Ицхок-Лей- буш Перец, стал «небожителем» советского литературного олимпа.
 
1
 
Во время Первой мировой войны российская цензура сделала почти невозможной публикацию книг и периодики на идише и иврите. Евреи подозревались в симпатиях к Германии, и — на основании этого предубеждения — считалось, что еврейские издания могут причинить вред государству. Состояние еврейского книгопечатания в России стало плачевным еще и потому, что Варшава и Вильна, главные еврейские издательские центры в Восточной Европе, оказались отрезаны линиями фронта, а после окончания войны — государственными границами.

Несколько частных еврейских издательств, возникших к концу войны, исчезли в первые послереволюционные годы, а новых в период нэпа, когда в стране открылись десятки издательских фирм, не появилось. Частично это было связано с ограниченностью рынка для еврейской литературы, но еще более важную роль сыграли еврейские секции компартии, монополизировавшие всю деятельность, в том числе издательскую, в области агитации и пропаганды — а заодно и культуры — на языке идиш. Даже формально независимое кооперативное еврейское издательство «Культур-Лига», созданное в Киеве в 1918 году и ставшее ведущим советским производителем книг на идише в 1920-е, на самом деле было под контролем еврейских коммунистов [1].

В первые годы после революции детские книги составляли большую часть шолом-алейхемовских изданий, напечатанных на идише в России, Украине и Белоруссии. К жанру рассказа для детей Шолом-Алейхем обратился еще до того, как еврейская детская литература начала активно развиваться в 1910-е годы [2]. Но произведения, отобранные для советских публикаций, требовали адаптации или комментария, так как молодые читатели, прежде всего учащиеся школ, уроки в которых велись на идише, уже обычно не получали религиозного образования и зачастую не знали реалий традиционной еврейской жизни. Эти проблемы были характерны и для студентов еврейских факультетов, созданных в 1920-е годы при нескольких университетах и педагогических вузах [3].

«Инфантилизация» Шолом-Алейхема в значительной степени отражала взгляды тех интеллектуалов, которые задавали тон в культурной политике советских еврейских организаций — школ, научных заведений, театров, редакций издательств, газет и журналов. Ведущую роль в этой среде играл Моисей Литваков (1875–1937), главный редактор московской газеты «Der emes» («Правда»), центрального органа еврейских коммунистов. Как и многие еврейские интеллектуалы, Литваков еще в дореволюционные годы, будучи сионистом-социалистом и литературным критиком газеты «Киевская мысль», считал Шолом-Алейхема недостаточно серьезным автором и отдавал предпочтение другому писателю, Ицхоку-Лейбушу Перецу, в творчестве которого марксистские критики видели начало современной прогрессивной еврейской литературы. По мнению Литвакова, у Шолом-Алейхема вместо «мировоззрения» было «мировосприятие», поэтому его произведения можно было трактовать как угодно, что и делали идеологи различных направлений [4]. Моисей Рафес (1883–1942), лидер Бунда, позже ставший функционером Коминтерна, подчеркивал в 1917 году, что «Шолом-Алейхем — еще не культура рабочего класса» [5]. Вряд ли кто-нибудь из бундовских теоретиков в те годы рассматривал возможность (как писал Юрий Слезкин) «преобразования идиша в сакральный язык с Шолом-Алейхемом в роли Пушкина» [6]. Если они и отводили кому-то роль Пушкина, то — Перецу. Не случайно именно о нем писал бундовский литературовед Шахно Эпштейн (1881–1945), позже редактировавший ряд советских периодических изданий на идише: в Нью-Йорке вышла его книга «И.-Л. Перец как социальный писатель» (1916), второе — екатеринославское — издание которой называлось «Трудовой народ в произведениях И.-Л. Переца» (1918).

В конце 1924 года влиятельный советский литературный критик А. Лежнев (Абрам Горелик, 1893—1938) высмеял «классический еврейский рассказ», для которого, по его мнению, было «характерно: прибаутничество, острословие, поверхностный анекдот, фальшивая идеализация мещанства, безвкусица». Он писал: «Старшей линии еврейской литературы не хватало, прежде всего, достоинства. Продолжите, например, немного основные штрихи шолом-алейхемовского рисунка, скарикатурьте его смех — и перед вами типичный анекдот о "жидах"» [7].

Но обращение к теме еврейской литературы в колонке «Библиография» газеты «Правда» было не более чем эпизодом в бурной литературно-критической деятельности Лежнева. Исаак Нусинов (1889—1950), другой активный участник советских литературно-критических баталий, одновременно являлся видным еврейским критиком. На его взгляд, Лежнев был неправ в своей оценке юмора Шолом-Алейхема. Нусинов видел парадокс в том, что «редко какая другая категория писателей становилась столь интернационально известной, как юмористы... но едва ли какая-нибудь категория писателей была так неправильно и неверно истолкована своим национальным читателем и критиком, и тем более чужим интернациональным читателем и критиком, чем юмористы» [8]. Нусинов не соглашался также с Литваковым и критиковал его в Литературной энциклопедии за то, что тот «отрицает классовую функциональность творчества Шолом-Алейхема, объявляя его писателем "безыдейным"» [9]. При этом Нусинов в той же энциклопедии признавал, что «Шолом-Алейхем не звал. массы от средневековья к новой буржуазной жизни» и тем самым уступал Менделе Мойхер-Сфориму, так как тот «будил массы, стремился поднять их к своим идеям» [10]. Однако, по мнению Нусинова, в 1880-е годы закончился «тот период творчества Менделе, в течение которого он был руководящей фигурой еврейской литературы и еврейской литературной общественности. центральной и руководящей фигурой становится уже Шолом-Алейхем» [11].

Кроме публикации детских рассказов Шолом-Алейхема, практиковался еще один способ переосмысления его произведений, а именно — их «корректировка» в пьесах и сценариях. Признанным мастером такой «корректировки» стал еврейский критик и писатель Иехезкель Добрушин (1883–1953) [12]. Добрушин и Нусинов, сыгравшие важную роль в канонизации Шолом-Алейхема, вместе работали во 2-м МГУ (с 1930 года — МГПИ), еврейское отделение которого стало в СССР главной кузницей педагогических и литературных кадров для школ, вузов, издательств, газет и журналов на идише. Судя по всему, они, интеллектуалы с западноевропейским образованием (Добрушин окончил Сорбонну, а Нусинов изучал литературу и искусство в Италии и Швейцарии), имели общие взгляды на многие проблемы литературы и театра и даже выступили однажды в качестве соавторов — в 1932 году была поставлена их пьеса «Специалист» [13].

Добрушин утверждал, что «театральное искусство знает, как обращаться с дистанцией, отделяющей нас от Шолом-Алейхема» [14]. В этих словах слышится отголосок идеи Литвакова о возможности по-разному трактовать «мировосприятие» еврейского юмориста. Польский еврейский писатель Герш-Давид Номберг (1876–1927), посетивший СССР в 1926 году, заметил подмену дружеского шолом-алейхемовского смеха над традиционной еврейской жизнью какой-то цирковой клоунадой[15]. В умелых руках Шолом-Алейхем мог стать и борцом. Американский журналист, побывавший в СССР в начале 1930-х, был удивлен, увидев в театре новую для него интерпретацию еврейского писателя: он предстал «пророком не только разрушения существовавшего (т. е. царского. — Г. Э.) строя, но и появления новой жизни» [16].

Неоткорректированные произведения Шолом-Алейхема продолжали считаться «вредными» для широких еврейских масс, так как несли в себе, по выражению Добрушина, «шолом-алейхемовщину», иными словами — семена традиционной еврейской жизни, которая, по замыслу коммунистов, должна была как можно скорей уступить место советскому укладу [17]. Идеологи вроде Добрушина предостерегали, что проза Шолом-Алейхема может усилить традиционную составляющую еврейского самосознания и вредно сказаться на процессе советизации местечкового населения. Беспокойство вызывало и то, что дореволюционные писатели, включая Шолом-Алейхема, оставались, судя по отчетам еврейских библиотек, более популярными, чем советские [18].

В начале 1930-х годов, когда идеологическая нетерпимость еще усилилась во всех сферах жизни страны, произведения Шолом-Алейхема и других несоветских авторов стали исчезать из программ еврейских школ. К тому времени уже был накоплен значительный корпус литературы, написанной советскими писателями, и такого рода тексты — в оригинале или в переводе с русского и других языков — могли быть использованы в учебной литературе. Например, напечатанная в 1933 году хрестоматия Гершона Яброва (1896–1941) для седьмого класса еврейских школ содержала только один текст, написанный несоветским автором, — рассказ И.-М. Вайсенберга «Местечко» о классовой борьбе в польском городке. Для сравнения, аналогичная хрестоматия, составленная Ойзером Голдесом (1900–1966) и Файвлом Шамесом (1901–1971) и изданная в 1928 году, включала рассказы и стихотворения таких писателей, как Шолом-Алейхем, И.-Л. Перец, Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом Аш и Г.-Д. Номберг. Нью-йоркский еврейский журналист Мендл Ошерович (1888–1965), посетивший СССР в 1932 году, получил от своей сестры, учительницы еврейской школы, следующее объяснение тому, почему программа практически полностью состояла из советской литературы: «Нас не интересует буржуазная литература. Мы считаем, что литература должна служить революционному пролетариату, и другого рода литературу не признаем» [19].

В то же время работники идеологического фронта не видели вреда в том, что аккультурированные евреи или неевреи читали переводы произведений Шолом-Алейхема, так как считалось, что людям со стороны уклад традиционной еврейской жизни уж никак не покажется привлекательным. Более того, галерея шолом-алейхемовских персонажей, особенно — вечных фантазеров и неудачников, была полезна для иллюстрации экономического упадка в черте еврейской оседлости и подтверждала тот факт, что политика царизма, а не советской власти, довела еврейские массы до столь жалкого существования [20].
 
2
 
Интерес к русским переводам Шолом-Алейхема усилился в 1926 году, когда во многих городах СССР отмечалось десятилетие со дня смерти писателя. Жившему в то время в Берлине еврейскому журналисту, экономисту и демографу Якову Лещинскому (1876–1966) показалось забавным, что именно йорцайт, годовщина смерти, отмечалась так широко и что речь шла о «том самом мелкобуржуазном реакционном Шолом-Алейхеме», которого уже «забросили на чердак» и почти не вспоминали, ибо «он не подходил коммунистам» [21]. Действительно, некоторые советские еврейские пролетарские писатели были недовольны размахом этих торжеств, тогда как юбилеи идеологически родственных им американских пролетарских поэтов Иосефа Бовшовера (1873
1916) и Давида Эдельштадта (18661892) отмечались несравненно скромней [22].

Наряду с обычаем вспоминать близких, а также известных людей в их йорцайт по еврейскому календарю, у традиции торжественно отмечать годовщины смерти писателей был и другой, совсем нееврейский источник: в России, где отсутствовала свобода собраний, демократические круги часто использовали панихиду в качестве организационной формы для митинга или демонстрации. В ноябре 1886 года около тысячи человек пришли на Волково кладбище в Петербурге, чтобы отметить 25-ю годовщину смерти Николая Добролюбова. В ноябре 1911 года студенты многих учебных заведений отметили забастовками первую годовщину смерти Льва Толстого [23]. Забастовки и митинги проходили и в последующие годы. По некоторым сведениям, Соломон Вовси (18901948), позже известный — под именем Михоэлс — как руководитель Государственного еврейского театра в Москве (ГОСЕТа), был в 1911 году исключен из Киевского коммерческого института за участие в таком нелегальном собрании [24]. Дни рождения писателей также широко отмечались в России, особенно после столетнего юбилея Пушкина [25]. Осенью 1908 года почитатели таланта Шолом-Алейхема отметили 25-ю годовщину его первой публикации, а в начале 1909-го — 50-летие писателя. В качестве подарка были собраны средства, которые позволили выкупить у издателей авторские права на его произведения.

В сентябре 1908 года Ленин написал статью «Лев Толстой как зеркало русской революции» к его 80-летнему юбилею. Эта и другие работы Ленина о Толстом стали после революции своеобразной охранной грамотой, защитившей литературное наследие классика от тех горячих голов, которые призывали к отказу от всей буржуазной культуры. В 1920 году в стране отметили десятилетнюю годовщину со дня смерти Толстого (что подготовило почву для празднования его столетия восемь лет спустя), а в 1921-м — столетие со дня рождения Достоевского [26]. В 1925 году, к десятилетию смерти Переца, статьи в еврейской печати дали идеологическую оценку его наследию. К этому времени Перец уже уступал Шолом-Алейхему высокое место в той иерархии еврейской литературы, которую строили идеологи «Киевской группы», объявлявшие себя литературными наследниками своего земляка [27].

В 1926 году решение Наркомата просвещения УССР отметить десятилетнюю годовщину смерти Шолом-Алейхема стало одним из первых шагов к советской канонизации еврейского писателя. В Переяславле, на родине классика, и в Белой Церкви, где он жил в 1880-е годы, его именем были названы библиотеки, школы и улицы [28]. Имя Шолом-Алейхема возникло и впоследствии многократно повторялось в топонимике и названиях организаций. В Москве годовщину отметили торжественным заседанием с Анатолием Луначарским в качестве главного докладчика. Нарком просвещения находил в творчестве Шолом-Алейхема «черты, свойственные еврейскому народу, как народу древней городской культуры». Среди прочего он заявил:

Шолом-Алейхем — выразитель стихии юмора народных масс.

Не имея определенного идеологического пути, не будучи связан ни с социализмом, ни с коммунизмом, Шолом-Алейхем ценен для нас тем, что описал нам многочисленную группу мелкоты, населявшей еврейские местечки. <...> Тяжелая жизнь облегчалась песней и улыбкой.
Вместе со своими героями Шолом-Алейхем разрешал внутренние противоречия жизни в смехе. Это основная черта творчества писателя. В этом победа писателя. <...>

Шолом-Алейхем — гений смеха, смеха всепобеждающего, сверкающего всеми цветами радуги [29].

Вечер проходил на двух языках. Присутствовали Владимир Маяковский, Демьян Бедный, Федор Гладков и другие деятели культуры. На идише выступили Литваков и Добрушин, а на русском — Мария Фрумкина (18801941), легендарный лидер Бунда, «товарищ Эстер», возглавлявшая с 1925 года Коммунистический университет национальных меньшинств [30]. Годовщина отмечалась также в Киеве и Ленинграде. В Минске и других белорусских городах посвященные Шолом-Алейхему собрания, концерты и литературные чтения продолжались в течение целой недели, с 13 по 21 мая, а там, где в эту неделю по каким-либо причинам не смогли уложиться, мероприятия проходили и позже. Председатель республиканского правительства Иосиф Адамович, нарком просвещения Антон Балицкий и народный писатель республики Янка Купала выразили евреям глубокое соболезнование — спустя десять лет после смерти писателя! — в связи с великой утратой. В то же время они с удовлетворением отметили, что в республике не было траурного настроения, так как еврейская культура развивалась беспрецедентными темпами. Даже Литваков, выступая перед московскими студентами, вынужден был признать, что Шолом-Алейхем стал популярным автором. Критик находил этому объяснение в том, что литературные герои классика составили галерею убедительных еврейских типов, характерных для дореволюционного общества [31].

Как и Литваков, еврейский писатель Абрам Вевьорка (18871935) не принадлежал к большим почитателям творчества Шолом-Алейхема. Пять лет спустя в своей книге «Revizye»(«Ревизия», 1931) он поставит под сомнение значимость творчества Шолом-Алейхема, но в мае 1926 года Вевьорка написал для газеты «Der emes» статью, озаглавленную «Без идеи: Несколько замечаний о Шолом-Алейхеме», в которой попытался проанализировать рост популярности еврейского классика:

Сейчас уже понятно и не вызывает сомнений, что Шолом-Алейхему суждено жить дольше, чем остальным нашим (то есть писавшим на идише. — Г.Э.) писателям-классикам. На нашем литературном и художественном горизонте мы видим воздушные шары, все удаляющиеся и исчезающие, превращаясь во все уменьшающиеся точки. Ветер уносит эти шары — Менделе и Перец — в противоположное направление. С Шолом-Алейхемом дело обстоит иначе. Он становится все более видимым и значимым. <...>

С Шолом-Алейхемом мы вообще наблюдали странное явление, когда в период расцвета творчества многие не признавали его величия. «Официальное» признание его величия получило развитие только в последующие годы [32].

Перефразируя Литвакова, Вевьорка писал, что «идеологическая нищета и нагота» писателя способствовали его популярности в СССР, потому что он оказался идеологически более приемлемым, чем Менделе и Перец. Последний был особенно проблематичной фигурой для работников советского еврейского идеологического фронта. Прежде всего, он был из Польши, то есть иностранцем (хотя и умер в 1915 году, еще до получения Польшей независимости), а Шолом-Алейхем воспринимался как свой, украинский писатель. Кроме того, как объяснял Нусинов, коммунисты были готовы «прислушаться к художнику из прошлого», но это не мешало им «бороться с любым следом идеологии прошлого, если такой след мог хотя бы на один шаг замедлить наступление нашего коммунистического будущего». Поэтому коммунисты не могли считаться ни с каким художественным авторитетом,«включая даже Переца (выделено Нусиновым. — Г.Э.)», если этот авторитет сдерживал стремительное движение вперед. Нусинов полагал, что только какая-то часть литературного наследства Переца могла считаться пригодной для советской культуры. Остальное больше соответствовало идеалам еврейских националистов и социалистов [33].

(Году в 1990-м в редакцию московского еврейского литературного журнала «Советиш геймланд», где я тогда работал ответственным секретарем, пришел член его редколлегии, один из ветеранов советской еврейской литературы Тевье Ген (1912—2003). В 1930-е он учился на еврейском отделении МГПИ. Этот симпатичный мне человек отличался хорошим чувством юмора, но в тот день был настроен очень серьезно, да и путь из Химок, где он жил, дался ему нелегко. Ген принес статью, в которой предлагал переоценить творчество Переца, так как считал, что перестройка призвана была бороться и с такими идеологическими перегибами прошлого.)

Арон Гурштейн (1895—1941), чье имя, как и имя Нусинова, было хорошо известно в еврейских и общесоветских литературных кругах, тоже был удивлен восхождению Шолом-Алейхема на вершину литературного олимпа:

Писательская судьба Шолом-Алейхема. весьма примечательна. Весельчак и шут, автор забавного анекдота, Шолом-Алейхем вырастает, далеко оттесняя других «властителей дум» еврейской среды, в одного из значительнейших еврейских писателей. За очертаниями шолом-алейхемовского анекдота вырисовывается в передовом еврейском сознании широкий социальный охват писателя, давшего исчерпывающее выражение стилю и социальной сущности основной мелкобуржуазной массы современного ему еврейства. Этот рост писателя происходит чуть ли не на наших глазах, потому что революция с особенной силой подчеркнула и заострила ту социальную беспочвенность еврейского мелкобуржуазного уклада, которая преобразилась у Шолом-Алейхема в художественную категорию [34].

Гурштейн написал это в рецензии на новый русский перевод повести Шолом-Алейхема «Мальчик Мотл». Он похвалил переводчика, Б И. Маршака, за внимательное отношение к деталям, но посетовал на утерю в русском тексте некоторых нюансов, присущих оригиналу, и выразил надежду, что однажды кому-нибудь удастся воссоздать в переводе эти особенности еврейского текста. На самом деле эта цель так и осталась недостигнутой [35].
 
3
 
Публикация переводов из Шолом-Алейхема обычно не была связана с теми идеологическими проблемами, с которыми сталкивались издатели его книг на идише. В редакциях русских изданий просто не знали или не хотели знать, что думают о еврейской литературе Литваков, Добрушин или Вевьорка. В 1920-е годы переводы произведений Шолом-Алейхема стали выходить в нескольких советских издательствах — государственных, частных и кооперативных. В отличие от своих еврейских коллег, издатели книг Шолом-Алейхема на русском языке предпочитали рассказам для детей романы.

В числе первых публикаций были переиздания дореволюционных переводов студента-медика Московского университета Юлия Пинуса (1884?), которые составили собрание сочинений Шолом-Алейхема, выпущенное в 19101913 годах издательством «Современные проблемы». В 1925 году это издательство, каким-то образом пережившее революцию, напечатало сборник рассказов в переводах Пинуса. Название сборника, «Сквозь слезы», было аллюзией к часто цитируемым словам Максима Горького о юморе Шолом- Алейхема как «смехе сквозь слезы». Горький в свою очередь использовал слова Пушкина о сатире Гоголя — с тем большим основанием, что на параллели между творчеством Гоголя и Шолом-Алейхема неоднократно указывали еврейские и русские критики.

Редактор сборника «Сквозь слезы» Андрей Соболь (19881926), популярный русский писатель того времени (порой характеризуемый как «русско- еврейский»), одно время возглавлял в Москве театральную студию имени Шолом-Алейхема, которая пыталась противопоставить реализм своих спектаклей авангардизму Еврейского камерного театра, преобразованного в 1924 году в ГОСЕТ [36]. В предисловии к сборнику Соболь предположил, что если бы еврейский классик дожил до революции, то попал бы под ее влияние [37]. Предположение, что Шолом-Алейхем мог бы найти привлекательными идеи коммунизма, стало частью советской литературной мифологии. В 1928 году украинский журнал «Юно» утверждал, что писатель был бы счастлив увидеть достижения советской национальной политики [38]. Еще через четыре десятилетия главный редактор журнала «Советиш геймланд» Арон Вергелис (19181999) смело предположил, что если бы Шолом-Алейхем жил в 1960-е годы, то писал бы о колхозах и других явлениях советской действительности [39].

В 19251926 годах московско-ленинградское издательство «Земля и Фабрика» («ЗиФ») выпустило двухтомник «Избранных сочинений» Шолом-Алейхема под редакцией Исаака Бабеля. Переводчик двухтомника Семен Гехт (19031963) принадлежал к «южнорусской школе» и считался учеником Бабеля. В 1926 году в издательстве «ЗиФ» в переводе Гехта вышли отдельными брошюрами рассказы Шолом-Алейхема «Заколдованный портной» и «Шестьдесят шесть». Как и многие другие переводчики, он порой опускал наиболее сложные части текста [40]. Яков Черняк (18981955), работавший редактором в «ЗиФ» в 19291931 годах, позже стал одним из ведущих переводчиков на русский язык Шолом-Алейхема, а также Давида Бергельсона, М. Даниэля и других еврейских писателей. Основанное в 1922 году как государственно-акционерное общество при ЦК Профсоюза бумажников, издательство «ЗиФ» в 1930 году было преобразовано в подразделение Государственного издательства художественной литературы, возглавляемое Луначарским, к тому времени уже не входившим в состав правительства.

Больше всего русских переводов Шолом-Алейхема вышло в 1920-е и начале 1930-х годов под маркой частного издательства «Пучина». Среди редакторов и переводчиков, готовивших эти издания, заметную роль играли Давид Гликман (18741930), Яков Слоним (18831958) и Михаил Шамбадал (18911964). Гликман, также известный под псевдонимом Дух Банко, работал еще в дореволюционной прессе, писал стихи и пьесы. В 1920-е годы он редактировал несколько изданий переводов Шолом-Алейхема, вышедших в издательствах «ЗиФ» и «Пучина». Из его собственных работ самой значительной был перевод романа «Кровавая шутка». Этот роман, написанный Шолом-Алейхемом по мотивам печально известного «дела Бейлиса», печатался «Пучиной» дважды, в 1928 и 1929 годах, как раз когда партийный аппарат уделял значительное внимание борьбе с ростом антисемитских настроений в СССР. И все-таки основными переводчиками Шолом-Алейхема стали Слоним и Шамбадал.

Из некролога в варшавской еврейской газете мы знаем, что первые литературные переводы Слонима появились в печати не позже 1910 года [41]. Член партии сионистов-социалистов, он также был активистом еврейской филантропической организации ОРТ (Общество ремесленного труда). Вопросы социального преобразования еврейского населения интересовали его и после революции, о чем свидетельствует написанная им брошюра «Кустарь до и после Октября» (1932). Однако самый заметный след, оставленный им в истории советской культуры, связан именно с переводами Шолом-Алейхема. В 19271930 годах в издательстве «Пучина» вышли восемь томов, составленных из выполненных им переводов прозы еврейского писателя. Андрей Соболь был редактором только одного тома, а остальные — после самоубийства Соболя в июне 1926 года — готовил к изданию Гликман.

Один из выпущенных «Пучиной» сборников рассказов Шолом-Алейхема, «Выигрышный билет» (1930), включал переводы Слонима и Шамбадала. Для Шамбадала, как и для Слонима, переводы с идиша стали основным литературным занятием, хотя он работал и в других жанрах. В 1928 году в Госиздате вышла небольшая книжка его детских стихов под названием «Как ребята играли в Красную армию». Шамбадал был также одним из пионеров радиожурналистики.

Переводы с идиша выходили и в одесском кооперативном издательстве «Культура и Труд». Книги Шолом-Алейхема печатались там и как отдельные издания, и как тома пятитомного собрания сочинений, увидевшего свет в 1929—1930 годах. Предисловие к собранию сочинений написал профессор географии Одесского университета Александр Сухов (1881—1938), в прошлом видный меньшевик. Трудно сказать, почему именно на этого русского интеллектуала пал выбор издательства. Вполне возможно, что профессор дружил с русско-еврейским писателем Наумом Осиповичем (18701937), тоже ветераном революционного движения. Осипович как раз и руководил изданием переводов с идиша. Вот как Сухов представил еврейского писателя читателям одесских изданий:

Шолом-Алейхем в своих рассказах о Тевье обнаруживает полную политическую беспомощность. И он, и его герои мучаются в тупике старой еврейской черты, старого проклятого национального гнета, но выхода не видят, не могут видеть по своей расплывчатой социальной сущности. Тем не менее... Шолом-Алейхем, несмотря на свою мелкобуржуазную природу, высокоталантливый бытописатель, и его произведения о местечковой жизни до революции 1917 г. сохраняют и художественный, и исторический интерес [42].

В 1931 году издательство «Культура и Труд» напечатало двухтомник Шолом-Алейхема с предисловием профессора права и председателя совета директоров харьковского Гипрограда Исая Фалькевича (1883—1937) [43].

Под маркой издательства «Культура и Труд» вышла и книга на украинском языке «Лих пригоди Менахем-Менделя» (1929). Вообще, начиная с 1928 года заметно увеличилось число изданий Шолом-Алейхема по-украински. Так, в 1930-м вышли восемнадцать украинских и только два русских наименования книг переводов Шолом-Алейхема. Основным украинским переводчиком с идиша стал журналист и писатель Эфраим Райцин (19031969). Уменьшение числа русских изданий было связано с исчезновением частных и кооперативных издательств, украинские же переводы выпускались издательствами государственными. Увесистые тома русских переводов Шолом-Алейхема выходили обычно тиражами, не превышавшими трех-шести тысяч экземпляров (10 тысяч достиг тираж только одного издания — романа «Кровавая шутка»), и ориентировались на относительно небольшой круг избранных читателей романов о еврейской жизни, а украинские переводы печатались тиражами 2030 тысяч экземпляров, зачастую в мягком переплете, и предназначались для более широкой аудитории [44].

Только одна книга Шолом-Алейхема вышла в 1920-е годы в переводе на белорусский язык. Историю злоключений мальчика Мотла, «Хлопчык Мотка» (1926), перевел известный белорусский писатель Змитрок Бядуля (18861941). Его перевод публиковался в том же году в газете «Савецкая Беларусь». Бядуля выступил с докладом во время чествования Шолом-Алейхема в Институте белорусской культуры, где работал над созданием «Идиш-белорусского карманного словаря» (два года спустя на основе этого учреждения была создана Академия наук БССР). В выходных данных словаря, напечатанного в 1932 году, он значится под своим «допсевдонимным» именем — Самуил Плавник.
 
4
 
В 1936 году в СССР произошла, по определению Евгения Добренко, «эстетическая контрреволюция». В это время социалистический реализм «осознал себя наследником всей предыдущей культуры» [45]. Передовая статья «Правды», озаглавленная «Привить школьникам любовь к классической литературе», бичевала «вульгарных социологов» за попытки «сводить всю сложность и все значение творчества того или иного писателя к элементарной классовой характеристике». Газета поясняла на своем правдистском языке:

Великие художники прошлого принадлежат трудовому народу, унаследовавшему все культурные ценности предыдущих классов. <...> Великие художники живы для нас. Их труды не прошли даром: лучшие их произведения будили умы и помогали народу двигаться вперед и тем самым найти путь к освобождению. Художественные произведения классиков, живые дыханием жизни и биением горячего человеческого сердца, могут помочь нашей молодежи понять не только прошлое, но и настоящее [46].

Среди еврейских классиков, включенных в число великих художников прошлого, Шолом-Алейхем занял первое место. В марте 1939 года Перец Маркиш, находившийся на вершине иерархии советских еврейских писателей, утверждал в статье «Шолом-Алейхем», напечатанной в № 3 основанного в том же году журнала «Дружба народов»: «Великий советский народ ввел Шолом-Алейхема в пантеон лучших творцов литературы, унаследованной нашей эпохой от прошлого». Характерно, что в 1936 году, когда в Биробиджане приступили к строительству здания для областной библиотеки, ее назвали в честь Менделе Мойхер-Сфорима (отмечалось столетие со дня его рождения), но в 1940-м, когда здание наконец достроили, там разместилась библиотека имени Шолом-Алейхема [47].

В 1930-е годы большинство советских изданий его книг выходило на идише, что говорило о признании значимости классика и в среде советских идеологов еврейской культуры. В 19351941 годах московское еврейское издательство «Дер эмес» выпустило 15-томное собрание сочинений Шолом-Алейхема. Однако ситуация резко изменилась в 1938 году, когда правительство приняло решение о закрытии национальных школ за пределами «титульных территорий» этих народов. Такой территорией для евреев была Еврейская автономная область, поэтому — в соответствии с биробиджанской моделью советской еврейской жизни — вся система образования на идише за пределами ЕАО должна была быть свернута. Результатом такой «биробиджанизации» стало исчезновение большинства организаций, закупавших еврейскую литературу, да и студенты, школьники и учителя тоже в ней больше не нуждались. Правда, в 19391940 годах новые школы с преподаванием на идише были открыты на территориях, ставших советскими (прибалтийских, украинских, белорусских и молдавских) после начала Второй мировой войны.

Все эти преобразования не изменили статуса Шолом-Алейхема. Более того, юбилеи, отмечавшиеся в 1936 и 1939 годах, укрепили его позиции. 13 мая 1936 года «Правда» сообщила (в статье «Памяти еврейского писателя Шо- лом-Алейхема»), что 12 мая, за день до двенадцатой годовщины его смерти, на доме в Переяславле, где родился писатель, была открыта мемориальная доска. Вдова Шолом-Алейхема, Ольга Лоева-Рабинович, посетившая СССР в 1936 году, получила 10 тысяч долларов в виде гонорара за публикации произведений мужа [48]. Это было актом доброй воли советских властей, не подписавших международную конвенцию по охране литературных и художественных произведений. По этой причине советские издательства при публикации произведений зарубежных писателей обычно не заручались согласием авторов и не платили им.

Шолом-Алейхем попал в советский канон в силу ряда факторов, одним из которых было влияние еврейского литературоведческого «лобби», так называемой «Киевской группы» — прежде всего Иехиезкеля Добрушина и Нохума Ойслендера (18931962), а также близкого к ним Исаака Нусинова, который, хотя и не был киевлянином, начинал там советский период своей деятельности и даже сидел в тюрьме вместе в киевским пролетарским поэтом Ициком Фефером во время деникинской оккупации города. С конца XIX века Киев являлся важным центром еврейского литературного творчества. Неудивительно, что «киевляне», среди которых были писатели и критики, представлявшие самые разные течения в литературной жизни первых советских десятилетий, в целом были более привержены культурным традициям, чем, например, их коллеги из Минска, остававшегося до революции провинцией региона с культурной столицей в Вильне. К тому же эти города отличались друг от друга еще и тем, что в Минске доминировал Бунд, проповедовавший пролетарский интернационализм, а Киев оказался центром еврейского национализма и идишизма, с сильным влиянием сионистов-социалистов, мечтавших об «идиш-говорящем» еврейском государстве вне Палестины. В послереволюционные годы именно в Киеве была создана «Культур-Лига» с филиалами в десятках городов бывшей Российской империи. Эта организация, с Добрушиным и Литваковым в числе ее идеологов, ставила перед собой задачу использования многовековой еврейской культуры для строительства современной «идиш-говорящей» нации [49].

Дружеская переписка Шолом-Алейхема с Максимом Горьким стала весьма важным фактором при подборе советскими идеологами кандидатуры на роль самого значительного классика еврейской литературы. В 1937 году портреты Горького и Шолом-Алейхема в советском павильоне на Всемирной выставке искусств и техники в Париже символизировали их принадлежность к одной и той же лиге мастеров литературы [50]. В том же году письмо Горького Шолом-Алейхему открыло том «Избранных сочинений» еврейского писателя (в переводах М. Шамбадала), выпущенный Государственным издательством художественной литературы.

Важную роль играла и та духовная связь, которую удалось установить между Шолом-Алейхемом и Тарасом Шевченко. Известно, что среди дореволюционных еврейских писателей были почитатели творчества украинского поэта [51]. О том, что Шолом-Алейхем принадлежал к их числу, стало известно из воспоминаний его брата, Вольфа (Вевика) Рабиновича, выпущенных в Киеве отдельным изданием на идише в 1939 году. Во многих публикациях цитировались слова о том, как Шолом-Алейхем восторгался «Кобзарем» и ездил в Канев, чтобы возложить цветы на могилу Шевченко [52].

Геннадий Эстрайх. Советская карьера Шолом-Алейхема (Часть 2)
 

Категорія: Cтатті про музей | Додав: me-ira (10.07.2015)
Переглядів: 284 | Рейтинг: 0.0/0
Всього коментарів: 0
Додавати коментарі можуть лише зареєстровані користувачі.
[ Реєстрація | Вхід ]
Copyright Музей Шолом-Алейхема © 2017
філія Музею Історії Києва
facebook